– Ты же все время был под воздействием наркотика, – говорит Майклсон.

– Я никогда не принимал наркотиков! Кроме того, что съел во время пляски – а до этого видел, как массовое убийство продолжалось неделя за неделей. Скажите, это ретроактивный бред?

– Нет, Том, – говорит Шварц. – Это постоянный бред. Он – составная часть твоего лечения, восстановления личности. Ты прилетел сюда запрограммированным на него.

– Не может этого быть, – отвечает Том.

Эллен целует его в горячий лоб.

– Пойми, это сделано, чтобы примирить тебя с человечеством. Ты был ужасно возмущен изгнанием своего народа в девятнадцатом веке. Ты не мог простить индустриальному обществу изгнание сиу и был полон ненависти. Твой врач решил, что если ты примешь воображаемое участие в современной ликвидации, если увидишь в ней необходимую меру, то очистишься от своего возмущения и сможешь занять место в обществе…

Том отталкивает ее.

– Не говори ерунды! Если бы ты имела представление о восстановительной терапии, то знала бы, что ни один стоящий врач не может быть так ограничен. При восстановлении нет полной корреляции. Не прикасайся ко мне.

Оставь меня. Оставь!

Он не даст им убедить себя, что у него наркотический бред. Это не фантазия, говорит он, и не курс лечения. Поднимается и уходит. За ним никого.

Он садится в коптер и летит искать своих братьев.

Я снова пляшу. Сегодня солнце намного жарче. Поедателей гораздо больше.

Сегодня я раскрашен и убран перьями. Мое тело блестит от пота. Поедатели пляшут вместе со мной, охваченные таким неистовством, какого я раньше не видел. Мы топчем ногами утрамбованную лужайку. Тянемся руками к солнцу.

Поем, кричим, вопим. Мы будем плясать, пока не свалимся.

Это не фантазия. Эти существа реальны, они разумны, они обречены. Я это знаю.

Мы пляшем. Пляшем, несмотря на обреченность.